То, что это Иисус, я понял сразу, как только его увидел. Портрет, переснятый с Туринской плащаницы, висел у нас в семинарии на парадной лестнице – огромный, объёмный, освящённый Патриархом. Значит, плащаница подлинная. То-то будут рады наши профессора.

Апостолы, поднимая клубы пыли, следовали за Иисусом на почтительном расстоянии, то есть он шёл как бы один, но при этом с ненавязчивым эскортом. Ученики представляли собой любопытную компанию, и почти никто не походил на канонические лики… Никаких благообразных мужей, а сплошь подозрительные рожи.

В старом парке, в центре города, среди вековых, разлапистых деревьев стояла мраморная статуя. Она не была произведением искусства: длиннобородый старик в развевающихся одеждах вглядывался в далёкий горизонт, опираясь на сучковатый посох. Старая, уже крошившаяся скульптура, покрытая пылью, но почему-то не изгаженная местными птицами, во множестве носившимися в округе.

Влажные от теплой, живой еще смолы сосновые стружки падают в костер и сгорают.

Махом.

В течение одного-двух ударов сердца.

Они горят совсем не так, как хворостинки - даже самые тонкие и сухие. Хворостины огонь сначала облизывает. Пробегает языком по всей длине, от начала до конца, покрывает черным нагаром - как саваном. Потом скручивает, корчит, выгибает в отчаянной древесной судороге. И жрет. Иногда - медленно с расстановкой, попыхивая то с одного, то с другого конца. Чаще - быстро и жадно.

Когда лес, наконец, кончился, начался дождь.

И не просто какой-нибудь мелкий досадный дождичек, а наглый и довольно сильный обложной дождяра. Часа, эдак, на два-три, не меньше. А может, и больше.

- Ты выдержал испытание, Инегельд! – молвил жрец, стиснув мою ладонь, и я впервые осознал, какие у него длинные паучьи пальцы – Мы не погрешили против древнего закона, и Харбард может быть доволен. Пришла пора расстаться, - еле слышно продолжил он.
- Да, отец и впрямь порадуется, - решил я, - хотя, конечно, ему ведомо все на Свете, или почти что все.

Pages